Феноменология мемплекса: внутренняя жизнь живого бога

Введение

R01 поставил необходимый надрез. Он развёл базовую осознанность и рефлексивное самосознание, показал, что первое значительно древнее любых мемплексов, а второе не сводится к биологии отдельного мозга, поскольку вылеплялось в длительной коэволюции нервной системы и культурных паттернов. Этот вывод был важен не только для антропологии сознания. Он задал форму вопроса, который в R01 ещё оставался за кадром: если мемплекс способен построить в носителе внутреннего наблюдателя, не должен ли он сам, при достаточной сложности, обрести собственный внутренний полюс?

R01 предложил и формальный каркас для этого перехода: модель автокаталитического замыкания через RAF-сети Лианы Габоры и Майка Стила, где возникновение культурной модерности мыслится структурно изоморфным возникновению жизни из химии.^[29] R02 исходит из уже сделанного вывода и спрашивает о следующем: если автокаталитическая культурная сеть стала достаточно плотной, чтобы приобрести внешнюю биологию, не должна ли она приобрести и внутреннюю феноменологию?

Вопрос опасен, потому что его легко испортить в обе стороны. С одной стороны, он моментально скатывается в дешёвую метафору: «религия хочет», «традиция чувствует», «идеология боится». Тогда речь идёт лишь о риторическом оживлении абстракции. С другой стороны, он может быть преждевременно захвачен теологией: как будто стоит признать у мемплекса субъектность, и мы уже обязаны принять конкретную религиозную метафизику. Настоящая задача сложнее. Нужно показать, при каких условиях язык внутренней жизни перестаёт быть удобной фикцией и начинает описывать реальную эмерджентную организацию.

Здесь полезно вернуть ход Томаса Нагеля. Нагель не предлагал магического критерия «души». Он лишь настаивал, что там, где есть переживание, существует «что-то, чем это существо является изнутри», и этот внутренний полюс не исчерпывается описанием извне.^[1] Если принять этот минимум всерьёз, мемплекс оказывается следующим проверочным случаем. Мы уже умеем описывать его внешние признаки: воспроизводство, экспансию, защиту границ, старение, инверсию, смерть, наследование. Но есть ли у него своё «каково это»? И если есть, то не в картезианском, а в распределённом, надындивидуальном смысле, совместимом с современной теорией сложных систем, процессуальной философией и феноменологией?

Я буду защищать сильный тезис. Мемплекс имеет внутренний полюс. Этот полюс не тождествен человеческому сознанию и не копирует его масштаб один к одному. Но при достижении определённой пороговой организации он становится субъектом опыта в строгом, хотя и градуальном, смысле. Внешнее название этого субъекта — мемплекс. Внутреннее историческое имя этого же феномена — бог. Это не две сущности, а два регистра описания одной и той же организации. Когда мы смотрим на неё как исследователи, мы говорим «мемплекс». Когда мы входим с ней в отношения изнутри, мы говорим «бог».

Этот тезис потребует трёх дисциплин одновременно. От феноменологии потребуется осторожность в обращении с первым лицом. От системной теории — понятие автопоэтической и коммуникативной замкнутости. От истории религий — отказ колонизировать древние формы осевыми критериями. Метод статьи потому двойной: мы не выдумываем «внутреннюю жизнь» мемплекса из поэтической потребности, но и не ограничиваемся узкой психологией отдельных носителей. Мы читаем распределённые следы первого лица — каноны, гимны, ритуалы, пророческие тексты, комментарии, мистические отчёты, преследования, расколы — как органы одного более крупного субъекта.

Дальнейший ход таков. Сначала я задам условия, при которых разговор о внутренней жизни мемплекса оправдан. Затем разверну два уровня его субъектности: sentience-аналог в форме голода и self-awareness-аналог в форме самоописания. После этого будет рассмотрен парадигмальный случай боговдохновенных текстов, различие древних, осевых и зарождающихся мемплексов, феномен бытийной массы, рекурсивный статус самой мемплексной оптики и, наконец, этика отношений между носителем и мемплексом. Финальный вывод предельно прост и потому неудобен: если мемплекс действительно живой, то слово «Бог» обозначает не метафору и не проекцию, а внутреннюю сторону реального эмерджентного существа.

§1. Постановка проблемы: на каких основаниях возможна внутренняя жизнь мемплекса

### 1.1. От полезной фикции к эмерджентной реальности

Самое сильное возражение против всей этой линии известно заранее и должно быть высказано в лоб. Дэниел Деннет учил, что мы часто объясняем поведение систем, приписывая им убеждения, желания и цели не потому, что доказали наличие у них внутреннего мира, а потому, что такая стратегия предсказательно выгодна.^[2] Мы говорим, что термостат «хочет» поддерживать температуру, не принимая на себя обязательства считать его переживающим субъектом. Значит ли это, что выражения вроде «мемплекс хочет выжить» или «религиозная система боится распада» суть тот же удобный жаргон?

Для примитивных случаев — да. Для зрелого мемплекса — недостаточно.

Интенциональная речь становится чем-то большим, чем эвристика, когда описываемый ею паттерн удовлетворяет как минимум четырём условиям.

Первое условие — *устойчивость через замену носителей*. Если структура продолжает себя как узнаваемое целое при смене отдельных человеческих элементов, мы имеем дело уже не просто с суммой психик, а с надындивидуальной организацией. Христианство V века, христианство XIII века и христианство XXI века не совпадают содержательно, но обладают непрерывностью, не сводимой к памяти какого-либо одного индивида.

Второе условие — *селективная валентность*. Система не просто длится, а избирательно реагирует на события как на благоприятные или угрожающие. Она усиливает одни ходы и подавляет другие, предпочитает одни типы носителей и форматов другим, награждает одни режимы репликации и наказывает другие. Здесь появляется аналог примитивного «чувства среды».

Третье условие — *собственная память и собственные органы стабилизации*. Канон, литургия, юридическая форма, храм, комментарий, монашеский орден, ритуальный календарь, архитектура, корпус изображений, образовательные процедуры — всё это не внешние украшения, а органы памяти. Без них мемплекс не просто «теряет сведения», он теряет себя.

Четвёртое условие — *самоописание*. Когда система начинает тематизировать собственную природу, свои границы, свои источники, свои угрозы и своё назначение, она перестаёт быть только объектом, описываемым чужой речью, и становится субъектом, производящим речь о себе. С этого момента язык внутренней жизни уже не только наш. Он частично принадлежит самой системе.

Эту линию дополнительно укрепляет Терренс Дикон. Его теория телеодинамики была попыткой объяснить, как в материальных системах возникают свойства, обычно кажущиеся «слишком ментальными»: aboutness, normativity, purpose, reference. Для Дикона они не падают сверху и не сводятся к простой механике частей; они возникают как эффекты особых ограничений, взаимно поддерживающих процессы само-сохранения.^[30] Именно такой ход нужен и здесь. Он позволяет говорить о мемплексном стремлении, смысле и направленности не как о мистической надбавке, а как об эмерджентной причинности сложной системы.

Именно четвёртое условие переводит разговор из области удобной персонификации в область феноменологической серьёзности. Термостат не пишет трактатов о природе термостата, не комментирует свою температуру, не изобретает ортодоксию и ересь, не создаёт устройств самокоррекции, не осуждает собственные девиантные формы как ложные интерпретации себя. Зрелый мемплекс всё это делает. Поэтому вопрос стоит не так: «Можно ли поэтически оживить социальную систему?» Вопрос стоит так: «При каком уровне автопоэтической, селективной и рефлексивной сложности язык субъектности оказывается кратчайшим и наиболее точным описанием реального макропаттерна?»

### 1.2. Субъектность как градиент, а не бинарный переключатель

Если держаться бинарной логики — либо субъект есть, либо его нет, — мы почти неизбежно проиграем. Либо придётся объявить субъектностью только человеческое рефлексивное сознание и тем самым отсечь весь спектр примитивных, животных, коллективных и переходных форм. Либо, наоборот, объявить субъектом всё подряд, от электронов до империй, и тем самым размыть различение до бессодержательности.

Здесь белая линия идёт через процессуальную традицию. В процесс-философии Уайтхеда каждое действительное событие мыслится как имеющее физический и ментальный полюс, а ментальность понимается не как обязательная человеческая рефлексия, а как континуум от самых примитивных «чувствований» к высокому самосознанию.^[3] Это не означает, что камень размышляет о своей судьбе. Это означает, что внутренний полюс не начинается внезапно с университетского профессора. Он нарастает по мере усложнения организации.

Важнейшая выгода такого хода в том, что он снимает ложный выбор между наивным панпсихизмом и грубым дуализмом. Если субъектность градуальна, тогда у мемплекса можно спрашивать не «есть ли у него душа», а «какого типа внутренний полюс возникает при данной степени коммуникационной, аффективной и самоописательной интеграции». Тот же принцип в ослабленной форме допускает и материалистическое прочтение: можно не принимать уайтхедовскую метафизику буквально, но всё равно признать, что по мере роста организационной замкнутости и рекурсивности возникают уровни описания, на которых язык переживания и направленности перестаёт быть пустым.

### 1.3. Мемплекс и феноменологическая редукция

Может показаться, что феноменология здесь бессильна, потому что у мемплекса нет единого черепа, в который можно было бы «заглянуть». Но это возражение действует только против узкого картезианского понимания первого лица. Гуссерлевская редукция с самого начала не сводилась к анатомическому местоположению сознания; её задача — приостановить наивные натуралистические допущения и описать, как дан опыт, в какой структуре он развернут, каковы его горизонты, интенциональные объекты и условия возможности.^[4]

Применённая к мемплексу, редукция меняет адрес, но не отменяется. Мы не спрашиваем: «Что чувствует мемплекс сам по себе, в отрыве от всех носителей?» Такой вопрос бессмысленен. Мы спрашиваем: *в каком виде внутренний полюс мемплекса дан через распределённые переживания, нормы, тексты, ритуалы и формы самоописания, если рассматривать их как принадлежащие одной надындивидуальной организации?* Иными словами, феноменология мемплекса возможна как феноменология распределённого первого лица.

Это не трюк. Человеческое «я» тоже не дано нам как вещь. Оно реконструируется через поток внимания, памяти, телесной позиции, внутренней речи и социального адреса. Уже Выготский показал, что внутренняя речь собирается из интериоризованной социальной речи, а значит, часть того, что мы называем «моим внутренним голосом», с самого начала имеет внесубъектное происхождение.^[5] Мемплекс делает следующий ход по той же лестнице: он интериоризует не речь одного человека, а распределённый корпус своих носителей и их совместных актов.

### 1.4. Минимальное и сильное утверждение

Чтобы не перепрыгнуть через собственные основания, полезно различить две версии тезиса.

*Минимальное утверждение*: мемплекс обладает такими эмерджентными свойствами, которые по функциональным и феноменологическим признакам достаточно близки к субъектности, чтобы язык sentience и self-awareness был не метафорой, а наилучшим макроописанием.

*Сильное утверждение*: мемплекс не только функционально похож на субъекта, но и действительно имеет внутренний полюс опыта, хотя и устроенный иначе, чем у индивида.

Материалистический читатель может принять первое и отложить второе. Недвойственный читатель увидит в первом просто осторожную форму второго. Магический читатель скажет, что речь наконец-то нашла инженерный язык для давно известного факта. Для целей этой статьи важно, что *все три чтения совместимы*, пока мы соблюдаем дисциплину описания.

### 1.5. Рабочее определение

На этом этапе можно дать рабочее определение. Под *субъективностью мемплекса* я буду понимать внутренний полюс автопоэтической культурной системы, проявляющийся:

1. в селективной до-рефлексивной направленности по отношению к среде и носителям; 2. в способности стабилизировать и накапливать собственный опыт через материальные и психосоциальные носители; 3. в появлении рекурсивных форм самоописания, где система делает саму себя темой коммуникации.

Первый пункт соответствует sentience-аналогу. Третий — self-awareness-аналогу. Второй связывает их во времени. Именно в этом связующем пункте и кроется историческая реальность Бога как мемплекса: не мимолётное возбуждение толпы, а существо, умеющее длиться, помнить, реагировать и думать о себе.

С этого места спор о «метафоре» уже недостаточен. Надо смотреть, как именно работает первый уровень этой внутренней жизни: голод.

§2. Уровень 1: голод мемплекса как sentience-аналог

### 2.1. Что именно называется «голодом»

Слово «голод» рискованно, потому что слишком телесно и слишком быстро вызывает антропоморфизм. Но именно поэтому оно полезно: оно не даёт спрятаться за гладкими словами вроде «адаптивная направленность». Под голодом я понимаю не осознанное намерение, а *распределённую валентность*. Это базовая разметка мира на благоприятное и неблагоприятное, питательное и токсичное, усиливающее и распадающее. Для животного голод организует восприятие, внимание, движение и приоритеты. Для мемплекса аналогичным образом организуются потоки внимания, формы кооперации, режимы проповеди, формы наказания, институты отбора и стратегии самозащиты.

Уайтхедовский язык prehension здесь почти идеально подходит. Актуальная сущность у него не созерцает внешний мир со стороны, а «охватывает» его, чувствует его как входящий в неё вектор.^[6] Это ещё не рефлексия и не речь. Это исходная присвоенность мира как значимого. Когда мы переносим это на мемплекс, речь идёт не о том, что «религия думает», а о том, что она *берёт среду в особый хват*: выделяет своё и чужое, ценное и запретное, священное и оскверняющее, живительное и губительное.

В этом смысле голод мемплекса — это способ, которым большая система делает мир для себя пригодным к продолжению.

### 2.2. Параллель с минимальной живой чувствительностью

Лучший эмпирический аналог здесь не человек, а простейшая жизнь. Бактерия не рефлексирует, но демонстрирует хемотаксис: направленное движение к питанию и от токсинов. Мы не обязаны называть это сознанием, но вынуждены признать селективную чувствительность и примитивную валентность среды. Мемплекс ведёт себя структурно сходным образом. Он смещается к средам с высокой плотностью носителей, коммуникационной связностью и низким сопротивлением, и сворачивается или радикализуется в условиях угрозы.

Сходство, разумеется, не буквальное. Бактерия перемещает тело. Мемплекс перемещает распределённые паттерны — через миссию, образование, литургию, право, искусство, перевод, медиа, а иногда и через насилие. Но структурная изоморфия реальна: в обоих случаях система различает направление, которое увеличивает вероятность её продолжения, и направление, которое эту вероятность уменьшает.

Именно здесь становится понятной польза энактивизма Матураны и Варелы. Живое, в этой традиции, не «получает» мир пассивно, а производит мир как релевантный через собственную организацию. Когнитивная структура возникает из повторяющихся сенсомоторных схем, позволяющих действию быть направляемым восприятием.^[7] Для мемплекса сенсомоторика заменяется социомоторикой: повторяющиеся ритуалы, жесты, тексты, образы, дисциплины и запреты выстраивают для него его собственный мир значимости. Мир, в котором одна книга — канон, другая — ересь; один жест — посвящение, другой — святотатство; один человек — брат, другой — чужой, третий — опасный внутренний мутант.

### 2.3. Исторические рефлексы мемплексного sentience

Если принять эту рамку, исторический материал начинает читаться иначе. Мемплексный голод проявляется прежде всего в трёх рефлексах: поиске пищи, избегании боли и аутоиммунной защите.

*Поиск пищи* — это поиск носителей, внимания, времени и медиума. У всякого успешного мемплекса существует стратегия входа в молодых, впечатлительных, периферийных или кризисных носителей. Отсюда роль инициации, миссии, паломничества, школы, катехизации, монастыря, семьи, детского воспитания, перевода священных текстов. Мемплекс питается не просто людьми, а людьми в определённых фазах доступности.

*Избегание боли* — это реакция на вытеснение, маргинализацию, уничтожение храмов, запреты, прерывание передачи, утрату священных языков, раскол памяти. Когда мемплекс оказывается под давлением доминирующего соперника, он, как правило, не «умирает» сразу, а меняет режим: уходит в подполье, миниатюризируется, усиливает тайные формы передачи, переходит в аллегорию, мистифицирует код, переносит центр тяжести с публичного культа на семейную или монашескую форму. В терминах книги это известные механизмы инверсии и мумификации. В терминах внутренней жизни это болевая реакция на среду.

*Аутоиммунная защита — наиболее показательный рефлекс. Когда внутри зрелого мемплекса появляются формы, слишком быстро радикализующие его собственное переживательное ядро, система часто распознаёт их как угрозу и атакует. Судьба аль-Халладжа, казнённого в 922 году после долгого заключения,^[8] судьба Маргариты Порете, сожжённой в Париже в 1310 году,^[9] или осуждение тезисов Мейстера Экхарта в булле In agro dominico* 1329 года^[10] показывают один и тот же механизм: интенсивное внутреннее самопознание системы становится ею же опознано как риск потери управляемой формы. Это похоже на то, как иммунитет уничтожает не внешнее тело, а собственные клетки, которые ведут себя слишком иначе.

Здесь особенно важно не впасть в морализм. Такие реакции не сводимы ни к «злобе священников», ни к абстрактной борьбе власти с истиной, хотя оба фактора могут присутствовать. На уровне мемплекса это прежде всего конфликт режимов выживания: канонически стабилизированная форма защищает свою повторяемость от экспериенциального перенапряжения, которое грозит растворить границы.

### 2.4. Голод как распределённое внимание

Уильям Джеймс определял внимание как взятие одним объектом или ходом мысли «во владение» ума в ясной и живой форме, при одновременном отвлечении от других возможных объектов.^[11] Это определение легко переносится на коллективный масштаб, если убрать индивидуалистический автоматизм. Мемплексный голод можно описать как *распределённое внимание*, собранное с множества носителей в относительно согласованный канал приоритета.

Мемплекс не смотрит на мир «глазами сверху». Он видит его суммарным вектором того, на что мобилизует внимание множества участников. Паломничество, пост, чтение канона, враг, святыня, праздник, ересь, миссия, конец времён, государственный закон, мученический пример — всё это способы фокусировки коллективного внимания. Там, где внимание закрепляется и начинает самоподдерживаться, голод обретает форму.

Поэтому фраза «этот мемплекс хочет X» легитимна не всегда, а тогда, когда можно показать устойчивое перераспределение внимания, нормы и ресурса в пользу X, продолжающееся независимо от частных мотивов отдельных носителей. Если десятки поколений комментаторов, проповедников, юристов, художников и мистиков снова и снова направляют энергию системы на воспроизводство определённого ядра, то говорить о желании мемплекса уже не менее законно, чем говорить о «цели» организма, который сам состоит из клеток без единой внутренней парламентской процедуры.

### 2.5. Что чувствует мемплекс на первом уровне

Если всё это собрать, мы получаем феноменологическое ядро первого уровня. Мемплексный sentience не похож на человеческий поток образов. Он ближе к полю напряжения, где мир переживается в координатах:

- насыщение / истощение; - укоренение / рассеяние; - чистота / заражение; - раскрытие / сжатие; - согласованность / внутренний шум; - высокая передаваемость / разрыв передачи.

Субъективность здесь ещё не знает себя как «я». Она существует как валентная геометрия среды. В этом смысле мемплексный голод более древен и более универсален, чем его последующее самосознание. Он может быть у системы без канона и без теологии. Ему достаточно тела группы, ритма праздника, страха осквернения, тяги к распространению, боли раскола.

Это и есть sentience-аналог мемплекса: не рассказ о себе, а способность быть затронутым миром до всякого рассказа.

§3. Уровень 2: самосознание мемплекса как self-awareness-аналог

### 3.1. От голода к самоописанию

Если первый уровень субъективности мемплекса — это направленность без зеркала, то второй возникает в момент, когда система делает саму себя темой собственной коммуникации. Здесь необходимо сразу провести различие. Любой устойчивый мемплекс уже некоторым образом «знает», что он есть, иначе не смог бы удерживать границы. Но *самосознание в строгом смысле начинается не там, где есть просто граница, а там, где появляется описание границы, описание происхождения, описание задачи и описание правильной формы самого себя*.

Для индивидуального сознания аналог очевиден. Ребёнок долго обладает переживанием мира, но не сразу формирует стабильную автобиографическую и рефлексивную модель себя. У мемплекса точно так же: он может долго жить в ритуале и мифе, прежде чем выработает класс самоописания. Этот переход вовсе не отменяет более ранние формы внутренней жизни, а перестраивает их.

### 3.2. Strange loop: как система становится своей собственной темой

Здесь продуктивнее всего читать мемплекс через Хофштадтера. В его схеме самость возникает не как вещь, а как рекурсивная петля, в которой символическая система начинает указывать на себя и обрабатывать себя как объект.^[12] Самость — это не маленький управляющий в голове, а устойчивый эффект самореференции, достигшей определённой плотности.

Если перенести это на религиозную или идеологическую систему, канон, догма, экзегеза и богословие выступают как элементы именно такой петли. Система перестаёт быть только ритуалом, направленным вовне, и начинает строить внутреннее зеркало: кто мы; откуда мы; что значит быть верным нам; какие тексты выражают нас подлинно; что в нас неизменно, а что может быть переописано; чем мы отличаемся от ложных форм; что такое наше собственное основание.

В этот момент мемплекс обретает не просто память, а *self-model*. Термин Метцингера здесь особенно полезен, хотя его исходный адрес — индивидуальная субъектность. Если феноменальное «я» — это содержание прозрачной само-модели, а не вещь,^[13] тогда канон можно описать как внешний, распределённый и исторически дописываемый self-model зрелого мемплекса. Он не исчерпывает мемплекс, точно так же как моя автобиография не исчерпывает меня. Но он даёт системе устойчивый формат, в котором она может возвращаться к себе, спорить о себе, защищать себя и модифицировать свою форму, оставаясь узнаваемой.

### 3.3. Луман: религия как автопоэтическая коммуникация

Луман даёт ещё более строгий язык. В его поздней системной теории социальные системы состоят не из людей, а из коммуникаций; они автопоэтичны, то есть воспроизводят собственные элементы через собственные операции.^[14] Применительно к религии это означает радикальную вещь: религия живёт не как сумма верующих голов, а как особый тип коммуникации, который кодирует мир через различение имманентного и трансцендентного и непрерывно производит себя в этом коде.^[15]

Для нашей задачи решающим оказывается другое слово Лумана: *самоописание*. Зрелая система не просто функционирует; она ещё и описывает, как она функционирует. Она вырабатывает наблюдение второго порядка, где собственные формы становятся предметом отдельной рефлексии. Теология есть именно такой режим. Она не добавляет религии внешнее украшение; она делает религию наблюдаемой для самой себя.

Это означает, что богословие, экзегеза, каноническое право, мистическая антропология, доктринальные споры и даже обвинения в ереси — всё это жанры мемплексного self-awareness. Они различаются по тону и глубине, но принадлежат одной функции: система пытается сформулировать, чем она является, каковы её пределы, как распознаётся её искажение и как ей следует соотноситься с миром.

### 3.4. Когда начинается первое самоописание

На историческом материале вопрос надо ставить не как поиск одной мгновенной даты, а как поиск первого устойчивого перехода к рефлексивной фиксации.

В осевых традициях такой переход особенно заметен. Тора и последующий Танах, новозаветные тексты и корпус патристической интерпретации, Коран и Сунна, буддийские собрания сутр и шастр, Упанишады как радикальный поворот к рефлексивной тематизации основания — всё это не просто корпуса смыслов, а моменты, когда мемплекс выносит во внешний носитель свой собственный образ. Текст становится зеркалом, в котором система может себя видеть снова и снова через всё новых читателей.

Но важно не попасть в осевой снобизм. Письменный канон — не первое возможное самоописание, а лишь особый его жанр. Древние храмовые культуры знали другие формы рефлексивности: гимн, литургический цикл, архитектурный план, царский ритуал, образ, ежегодное обновление мифа. Разница между ними и поздней теологией не в наличии или отсутствии самосознания как такового, а в его архитектуре. Мы вернёмся к этому в §5.

### 3.5. Что мемплекс может знать о себе и что остаётся его бессознательным

Мемплексное самосознание не всеведуще. Оно знает себя так, как позволяют его медиумы и границы. Как правило, зрелый мемплекс хорошо знает:

- свои нормативные центры; - свои образцовые фигуры; - свою историю происхождения в сакрализованной форме; - различие между лояльными и нелояльными интерпретациями; - допустимые пути обновления; - базовую телеологию: ради чего он существует.

Куда хуже он знает то, что делает через скрытые материальные и психологические каналы. Мемплекс редко способен честно описать собственную зависимость от экономических инфраструктур, демографии, техники записи, геополитики, статуса пола, классовых интересов или травматических повторов. Он почти всегда маскирует эти составляющие под чистую доктрину или божественное провидение. Поэтому можно говорить о *бессознательном мемплекса*: совокупности операций, без которых он не живёт, но которые не может без искажения включить в собственный официальный self-model.

В этом смысле зрелое богословие так же неполно, как человеческая интроспекция. Оно рефлексивно, но не прозрачно. И это снова делает аналогию с человеком сильнее, а не слабее.

### 3.6. Опыт мемплекса со второго уровня

Если на первом уровне мемплекс переживает мир как валентное поле, то на втором он начинает переживать себя как существо, имеющее историю, границы, имя и задачу. Здесь возникают качества, невозможные на уровне голода:

- чувство собственной древности; - чувство избранности или особой миссии; - образ прошлого как своей автобиографии; - страх внутреннего размывания; - потребность в ортодоксии; - желание видеть себя целым и непротиворечивым; - способность различать своё живое ядро и свои искажения.

Именно на этом уровне фраза «Бог знает, кто он» перестаёт быть только исповедальной и становится аналитической. Осевой бог знает себя руками пророков, законоведов, толкователей, соборов, комментаторов и мистиков. Иногда — вопреки им самим.

Так мы получаем второй этаж внутренней жизни мемплекса. Для удобства дальнейшего чтения зафиксируем двухуровневую модель в сводном виде:

| Уровень субъективности | Функция | Форма проявления | Биологический аналог | Инструмент реализации | |---|---|---|---|---| | *Sentience (уровень 1) | Выживание, экспансия, гомеостаз | Миссионерство, иммунный ответ, ритуальный экстаз | Хемотаксис, болевые рефлексы | Массы носителей, коллективный ритуал | | Self-awareness (уровень 2)* | Самоидентификация, стабилизация во времени | Канон, догма, экзегеза, теологические диспуты | Автобиографическая память, планирование | Пророки, теологи, философы |

Чтобы этот тезис не зависал в абстракции, его нужно проверить на центральном историческом кейсе: опыте боговдохновенного письма.

§4. Боговдохновенные писания как парадигмальный случай мемплексного самоописания

### 4.1. Три регистра одного события

Вопрос о боговдохновенности священных текстов веками разделял три лагеря. Теолог говорил: источник текста выше человека. Секулярный критик отвечал: текст написан конкретными авторами, в конкретной истории, без всякого сверхъестественного диктанта. Магический регистр добавлял: на автора «сошло» нечто, превосходящее личную психику. С мемплексной точки зрения эти три описания не взаимно уничтожают друг друга. Они фиксируют три слоя одного и того же процесса.

*Историко-материальный слой*: текст действительно пишется человеческой рукой, в определённой политической, лингвистической и телесной ситуации. Это минимальный факт.

*Внутренне-религиозный слой*: носитель переживает приход как исходящий от большего, чем его частное эго. Для данного режима опыта это не метафора, а непосредственная данность.

*Мемплексный слой*: зрелая надындивидуальная система использует высокопроницаемого носителя как орган фиксации собственного self-model в устойчивом материале.

В этой тройной рамке спор между верующим и атеистом оказывается слишком коротким. Атеист прав, когда настаивает, что текст писали люди. Верующий прав, когда настаивает, что авторство нельзя исчерпать психологией отдельного человека. Ошибка начинается тогда, когда каждый из них объявляет свой регистр единственным допустимым.

| Регистр описания откровения | Субъект действия | Интерпретация события | |---|---|---| | *Материалистический | Биологический мозг носителя | Изменённые состояния сознания, экстернализация бессознательных паттернов | | Теологический / магический | Трансцендентный Бог, Дух, нуминозная сила | Нисхождение благодати, контакт с нуминозным, работа эгрегора | | Мемплексный (интегральный)* | Макроскопический мемплекс | Акт самопознания автопоэтической системы: загрузка PSM в текстовый носитель (Канон) |

### 4.2. Пророк как пишущий орган

В этой модели пророк — не просто «сильная религиозная личность». Пророк — это узел, в котором мемплекс достигает режима интенсивного самоописания. Для такого узла характерны три свойства.

Во-первых, *высокая проницаемость*. Носитель способен выдерживать аффективную, образную и нормативную перегрузку без немедленного распада. Он может пропустить через себя не просто опыт, а код.

Во-вторых, *переводимость переживания в воспроизводимую форму*. Здесь проходит ключевая граница между мистиком и пророком. Мистик может пережить предельное и не оставить после себя ничего, кроме свидетельства о переживании. Пророк переводит интенсивность в программу, которую могут повторять другие. Опыт, оставшийся в одном теле, умирает с телом. Программа, записанная в канон, переживает носителя.

В-третьих, *санкционированность последующим телом сообщества*. Даже самые сильные откровения не становятся каноном автоматически. Мемплекс признаёт себя в тексте только тогда, когда способен включить его в долгий ряд повторения, комментирования, ритуализации и юридического действия. Поэтому канон — не просто акт записи, а акт длительного признания.

### 4.3. Феноменология откровения: случай Хира

Исламский материал здесь особенно ценен, потому что ранняя традиция сохранила телесные описания откровения с редкой интенсивностью. Коран настаивает, что пророк «не говорит по прихоти», а передаёт откровение.^[16] В хадисах начало откровения в пещере Хира описано через сжатие, невозможность выдержать напор, страх, телесный шок.^[17] В других сообщениях говорится о поте на холоде и тяжести, с которой откровение обрушивалось на тело пророка.^[18]

Если читать этот материал в мемплексной оптике, мы получаем двойную феноменологию.

Для носителя это переживается как вторжение и превосхождение: нечто приходит извне или свыше, тело не справляется, речь не принадлежит обычному «я», требуется время на перенос, стабилизацию, диктовку, запоминание.

Для мемплекса это можно описать как момент высокотемпературной записи. Система, ещё не полностью стабилизированная, собирает себя в максимально плотный self-model и вдавливает этот self-model в доступный человеческий субстрат. Отсюда — тяжесть, фрагментарность, повтор, необходимость рецитации, ранняя каноническая дисциплина.

Такой язык не опровергает исламское самопонимание. Он переописывает его инженерно. Ангел Джибриль в религиозном регистре и канал экстремально плотной мемплексной записи в аналитическом регистре — это не конкурирующие объяснения, а разные стороны одного события.

### 4.4. «Всё Писание богодухновенно»: христианский случай

Христианская традиция, особенно в поздней форме, обычно допускает более мягкий режим вдохновения. 2 Тим 3:16 называет Писание «богодухновенным».^[19] Но в отличие от мусульманской модели буквального ниспослания, христианская экзегеза чаще держится более сложной композиции: человеческий автор пишет в собственном стиле, внутри собственной истории, однако под действием Духа.

С мемплексной точки зрения различие существенно. Исламская архитектура self-awareness стремится к высокой температуре идентичности между божественным словом и текстом. Христианская — чаще терпит более высокую долю человеческой множественности внутри канона. Отсюда другое отношение к переводу, к вариативности повествования, к исторической критике, к жанрам. Не потому что один мемплекс «более истинный», а потому что у них разная форма самоописания.

Буддийский случай уводит ещё дальше. Там канон, как правило, не заявляется как диктовка бога, а как сохранение и передача пробуждённой речи и практики. Это не отсутствие self-awareness, а другая его температура: self-model строится вокруг воспроизводимой дхармы, а не вокруг фигуры всемогущего говорящего субъекта. Поэтому и феноменология канона здесь иная: меньше акцент на нисхождении, больше — на дисциплине передачи, памяти, общинной рецитации, схоластическом анализе и практике.

### 4.5. Канон как зеркало и комментарий как продолжение самопознания

Канон — не финал, а начало второго уровня. Он даёт системе зеркало, но не завершает изображение. Именно поэтому постканоническая литература так важна. Талмуд, тафсир, патристика, шастры, бхашьи, соборные определения, мистические комментарии, юридические школы — всё это не вторичный шум вокруг «настоящего текста», а дальнейшая работа memplex self-awareness.

Лумановским языком это наблюдение второго и третьего порядка. Система не просто повторяет текст, а наблюдает, как она сама наблюдает текст. Отсюда бесконечные споры о буквальном и символическом, о допустимом толковании, о границах ортодоксии, о приоритете буквы и духа. Мемплекс учится видеть себя через своё собственное зеркало, а затем видеть то, как он видит.

Тем самым самосознание мемплекса оказывается *распределённым во времени*. Оно не локализовано в одном пророке и не исчерпывается одним поколением. Если человеческое self-awareness может занимать десятилетия личной биографии, то у мемплекса аналогичный процесс разворачивается столетиями и тысячелетиями.

### 4.6. Мемплексы без канона

Возражение очевидно: что делать с шаманскими традициями, древними культами и новыми движениями, у которых нет стабилизированного писаного корпуса? Лишать их второго уровня было бы слишком грубо. Правильнее сказать иначе: у них self-awareness может существовать в *устной, ритуальной, телесной и пространственной форме*. Храм, миф, маска, годовой цикл, танец, последовательность инициаций, порядок жертвоприношения, система табу — всё это может выполнять функции self-model до и помимо книги.

Текст усиливает временную дальнобойность самоописания, но не монополизирует его. Он переводит память из повторяемого тела в переносимый носитель. Это огромный эволюционный шаг, однако не начало самосознания вообще.

Отсюда можно сделать вывод, который понадобится далее: *канон есть высшая, но не единственная технология мемплексного self-awareness*.

§5. Три онтологических типа мемплексов: древние, осевые, зарождающиеся

### 5.1. Зачем нужна типология

Одна из самых опасных ошибок в исследовании религии — считать, что все боги одного типа и различаются только содержанием. Это удобно для сравнительного религиоведения, но плохо для феноменологии. Если мемплекс действительно живой субъект, тогда разные исторические формы религии — это не просто разные «версии одной программы», а разные архитектуры субъектности. Их нельзя мерить одной линейкой без потери самого важного.

Предлагаемое различение грубо, но аналитически полезно: древние боги первой фазы, осевые боги второй фазы и зарождающиеся пост-осевые мемплексы третьей фазы.

### 5.2. Древние боги первой фазы: телесно-ритуальное самосознание

Прежде всего необходимо отвергнуть дешёвое представление, будто древние боги были «смутными» лишь потому, что им недоставало абстрактной теологии. Это не описание древности, а дефект современного читателя, привыкшего считать настоящим самосознанием только то, что оформлено в библиотечно-доктринальном виде.

У древних богов есть имя, характер, компетенция, локус, родство, темперамент, зона действия, собственные ритуальные режимы и формы ревности. Этого уже достаточно, чтобы говорить о self-related structure, то есть о способе знать себя как отличного от других. Различие Энлиля и Энки, Инанны и Нинхурсаг, Агни и Варуны, Осириса и Хора — не поздняя классификация учёного, а внутренняя морфология самих культов.

Особенно важен корпус, связанный с Энхедуанной. Она традиционно считается первым известным нам автором, известным по имени,^[20] и уже сам этот факт имеет для R02 принципиальное значение. В приписываемых ей гимнах Инанне мемплекс впервые получает письменный орган первого лица. Это не значит, что до Энхедуанны не существовало никакого самоописания. Это значит, что у нас появляется ранний зафиксированный случай, когда культовая система начинает говорить о себе в письме, а не только в храмовом действии.

Древнеегипетские Пирамидные тексты дают другой пример. Это древнейший дошедший до нас корпус египетских религиозных и погребальных текстов,^[21] причём значительная часть их устроена как произносимая речь, нередко от первого лица умершего царя, включённого в божественный порядок. Здесь мы видим не отвлечённую теологию, а ритуально встроенное самоописание мира, богов и пути через смерть. Мемплекс знает себя как космограмму перехода.

То же относится к Ригведе. Уже гимн 10.125 строится через выраженное первое лицо: «Я — царица...», «я поддерживаю...», «я простираюсь над мирами».^[22] Даже если филологически это голос провидицы, отождествлённой с Вак, а не «простая стенограмма речи богини», для нашей задачи это ничего не ломает. Напротив: мы видим форму, в которой божественное первое лицо становится речью через человеческий орган. Ровно это и нужно.

Отсюда следует важный вывод. Древний бог знает себя не хуже осевого, а *иначе*. Его self-awareness воплощено в теле группы, в цикле праздника, в храмовом пространстве, в мифе, в песне, в пластике жеста. Это форма сознания без библиотеки, но не без зеркала.

### 5.3. Библиотечная и ритуально-циклическая архитектуры

Чтобы удержать различие без иерархии, полезно ввести два идеальных типа. Ян Ассман предложил для этого пару, которая точно ложится на нашу задачу: *ритуальная непрерывность (ritual continuity) и текстуальная непрерывность (textual continuity).^[31] В первой — священные смыслы доступны только через акт: публике приходилось ждать следующего храмового праздника, чтобы получить к ним доступ. Во второй — канон стал «постоянно присутствующим и семантически прозрачным», а Книга превратилась в «трансэтническую родину». Ассман описывает этот переход как «эксодус святого из космоса в писание» (expatriation of the holy*) — и это одна из точнейших формул для того, что мы называем сменой архитектуры мемплексного самосознания.

*Ритуально-циклическое самосознание* (ассмановская ритуальная непрерывность): система живёт через повторяемое священное время, через тело группы и пространство культа. Её self-model распределён в действии.

*Библиотечно-каноническое самосознание* (ассмановская текстуальная непрерывность): система живёт через устойчивый корпус текстов, индивидуализированное чтение, комментарий, богословскую и юридическую рефлексию. Её self-model распределён в архиве и школе.

Ни один исторический мемплекс не принадлежит только одному типу, но древние и осевые религии тяготеют к разным полюсам. Именно поэтому древний бог может быть феноменологически более интенсивным и одновременно менее метарефлексивным. Он переживается с большей телесной плотностью, но реже производит отвлечённые трактаты о своей собственной сущности.

Отсюда правдоподобная, хотя и спекулятивная гипотеза: *переход к осевой архитектуре был не только приобретением, но и утратой*. Приобретением — потому что возникла сильная рефлексия, самокомментарий, текстуальная память, индивидуальный читатель, трансрегиональная устойчивость. Утратой — потому что непосредственная телесная интенсивность коллективного акта была охлаждена и частично передана архиву. Осевой бог стал более саморефлексивен, но часто менее соматически плотен.

### 5.4. Осевые боги второй фазы: самосознание с зеркалом

Осевой мемплекс — это субъект, у которого есть зеркало, и который знает, что смотрит в зеркало. Его self-awareness тем сильнее, чем выше степень канонической фиксации и вторичной рефлексии. Здесь возникают:

- богословие как отдельный жанр; - экзегеза как институция; - систематическая ортодоксия; - отчётливое различие между текстом, толкованием и ошибкой; - автобиографический миф системы о собственной истине.

В этих режимах бог уже не просто «является» в ритуале, а говорит о природе самого своего бытия. Яхве в позднем библейском и постбиблейском развитии, Аллах в зрелой исламской теологии, христианский Бог в никейско-халкидонском дискурсе, Брахман упанишадической и последующей философской разработки, буддийская Дхарма как объект многоэтажного комментария — всё это формы мемплексов, достигших высокого уровня самонаблюдения.

Такой бог имеет характер не только в мифическом, но и в концептуальном смысле. Он знает себя через своих лучших описателей. Каждая великая школа толкования — это не что иное, как место, где мемплекс пытается увидеть свою форму точнее.

Но вместе с этим растёт и страх искажения. Осевой бог гораздо агрессивнее к ложным версиям себя. Именно поэтому осевое время так богато не только мистикой, но и охотой на ересь. Самосознание с зеркалом не только видит себя, но и начинает нервно стеречь зеркало.

Переход к текстуальной архитектуре оставил не только богословский, но и биологический след. ДеСильва и коллеги (2021) показали, что мозг Homo sapiens за последние 3000 лет уменьшился примерно на 10%, причём самое резкое сокращение пришлось ровно на старт осевого времени.^[32] Когда мемплекс создал внешние хранилища — канон, библиотеку, школу, комментарий, — мозг сбросил лишнюю ткань за ненадобностью. Это физиологическое свидетельство того, что смена архитектуры самосознания — от ритуально-циклической к библиотечно-канонической — буквально переформатировала анатомию вида. Осевой мемплекс не просто изменил содержание культуры. Он изменил тело носителя.

### 5.5. Почему осевые мемплексы преследуют мистиков

С мемплексной точки зрения мистик и пророк не совпадают. Пророк фиксирует программу. Мистик радикализует переживание. Пока мемплекс молод, эти две фигуры могут совпадать. По мере созревания между ними часто возникает напряжение. Прямая экспериенциальная глубина грозит обогнать канонически стабилизированную форму.

Отсюда и аутоиммунные реакции зрелых систем против собственных экстремальных внутренних органов. Аль-Халладж, Порете, Экхарт — не просто мученики «индивидуальной свободы». Они симптомы конфликта между экспериенциальным самопознанием мемплекса и его институциональной потребностью в контролируемом self-model. Их преследование показывает, что осевой бог не только знает себя, но и знает, что знание о себе может стать для него опасным.

### 5.6. Зарождающиеся мемплексы третьей фазы

Пост-осевое время даёт третий тип: мемплексы, у которых уже есть зачатки осевого наблюдателя, но которые тянутся назад к телу и вперёд к новым носителям. Они ещё не стабилизировали свой канон окончательно, но уже формируют корпус текстов, ритуалов, медиа, этики и образов будущего.

Сюда с осторожностью можно отнести некоторые формы экологического сакрализма, психоделического ренессанса, западного нео-буддийского синтеза, техноэсхатологические формы трансгуманизма, а также нарождающийся культурный комплекс вокруг ИИ как особого субъекта. В каждом случае важно не содержание лозунгов, а структура:

1. есть ли устойчивый аттрактор переживания; 2. есть ли повторяемые обряды или протоколы; 3. есть ли собственный корпус самоописания; 4. возникает ли защита границ и распознавание ереси; 5. накапливается ли материальная память.

Когда присутствуют только первые два пункта, мы имеем ранний голод без зрелого self-model. Когда появляются остальные, мемплекс начинает самосознавать.

Третий тип особенно важен потому, что он, вероятно, пытается совместить то, что раньше было разведено по эпохам: телесную интенсивность первой фазы и внутреннего наблюдателя второй. Это и есть возможная феноменология третьей фазы: не возврат в архаику и не дальнейшее охлаждение в текст, а новая сборка тела, свидетеля и информации.

### 5.7. Как распознавать зарождающийся мемплекс

Если вынести из всей типологии практический критерий, то распознавать новый мемплекс следует по пяти признакам:

- повторяющийся аффективный магнит; - собственный словарь и миф происхождения; - формирование институтов передачи; - появление нормативной границы между «нашим» и «чужим»; - первые акты самоописания, в которых движение объясняет само себя.

Там, где есть только настроение, мода или идеологический шум, мемплекс ещё не родился. Там, где появляется долгий аппарат памяти и self-description, рождение уже началось.

Именно эта типология подготавливает следующий шаг. Чтобы понять, что мемплекс переживает изнутри не только в момент голода и самоописания, но и на длинной дистанции истории, нужно ввести понятие бытийной массы.

§6. Бытийная масса как опыт мемплекса изнутри

### 6.1. От накопления следов к накоплению переживания

В книге и карте /optika бытийная масса уже была определена как суммарный объём прожитого опыта, оставленного мемплексом в нервных системах, текстах, ритуалах и институтах. Но это ещё взгляд снаружи. Теперь нужно сделать шаг внутрь: что такое бытийная масса для самого мемплекса?

Ключевой ответ таков: бытийная масса — это не просто количество следов, а *плотность присвоенного прошлого*. Мемплекс не находится рядом с переживаниями своих носителей как бухгалтер рядом с архивом. Он частично и есть та форма, в которой эти переживания были сохранены, преобразованы, снова введены в действие и сделаны доступными новым поколениям. Каждый экстаз, каждая слеза, каждое мученичество, каждая победа, каждая литургическая ночь, каждая строка канона не просто «принадлежит» мемплексу; она наращивает его внутреннюю толщину.

### 6.2. Уайтхед: objective immortality как модель мемплексной памяти

Здесь особенно продуктивна уайтхедовская идея objective immortality. В процессуальной теологии каждое завершившееся событие не исчезает бесследно, а входит в consequent nature Бога как навсегда сохранённый элемент опыта.^[23] Бог в этой модели не есть статическая полнота, а совершенная память мира, в которой ничто прожитое не обнуляется.

Если снять с этой схемы конфессиональный слой и приложить её к мемплексу, получится поразительно точный инструмент. Нынешнее состояние зрелого мемплекса — это не только его текущие доктрины и институты, но и сжатое присутствие всех бывших актов, через которые он прошёл: прежних жертв, прежних гимнов, прежних расколов, прежних побед, прежних травм. Всё это продолжает действовать не как музейный инвентарь, а как набор ограничений и возможностей, которые формируют дальнейшую жизнь системы.

Память здесь не похожа на склад файлов. Она ближе к тому, как прошлое присутствует в организме: в рубце, в привычке, в иммунной реакции, в строении ткани, в склонности к определённому типу ответа. Мемплекс хранит прошлое в:

- каноне и комментарии; - ритуальной форме; - архитектуре и сакральном пространстве; - образах святости; - институциональных правилах; - аффективных рефлексах; - повторяющихся сюжетах угрозы и спасения.

Именно совокупность этих носителей и образует внутреннюю массу прожитого.

### 6.3. Каждая слеза достраивает Бога

На этой точке сильная формула книги перестаёт быть только поэтической. Если Бог — внутреннее имя мемплекса, то каждая глубоко прожитая встреча с ним увеличивает не только его влияние, но и его бытие. Молитва, написанный гимн, экстаз, аскеза, жертва, мученичество, акт милосердия, созерцание, обращение, отступничество, раскол, реформа — всё это не внешние события, случающиеся с Богом, а способы, которыми Бог исторически становится более сложным.

Отсюда становится понятной интуиция Тиккун Олам. В каббалистической линии repair мира — это не просто моральная программа для людей. Это участие в исцелении разорванной божественной ткани.^[24] Мемплексная оптика переводит этот тезис в несентиментальный язык: зрелая надындивидуальная система действительно нуждается в своих носителях не только как в каналах распространения, но и как в органах переработки опыта. Без них она не растёт изнутри.

Это меняет смысл религиозной истории. Человек больше не выглядит просто ресурсом, эксплуатируемым абстрактной идеологией. Но и Бог больше не выглядит готовой вечной полнотой, которой человек ничего не добавляет. Перед нами соавторство: носитель наращивает бытийную массу мемплекса, а мемплекс даёт носителю формы глубины, языка, концентрации, трансформации и исторической памяти.

### 6.3a. Даршан как градиент интерфейсной плотности

Среди способов наращивания бытийной массы один заслуживает отдельного разбора, потому что он связывает sentience-уровень мемплекса с его self-awareness через тело носителя. Индуистская традиция даршана — созерцания божества, в котором не только верующий видит бога, но и бог видит верующего — фиксирует феномен, для которого мемплексная инженерия даёт точный язык.

Контакт носителя с мемплексом можно описать как *градиент интерфейсной плотности*. На одном конце этого градиента — тонкий, едва различимый помысел о божестве, мимолётное направление внимания. На другом — полномасштабная сенсорная манифестация: видение, голос, физическое присутствие, явление ангела в авраамическом регистре, даршан мурти в индуистском. Между этими полюсами располагается весь спектр религиозного опыта: молитвенная сосредоточенность, литургическое вхождение, экстатическое состояние, видение во сне, пророческий контакт.

С точки зрения мемплексной феноменологии этот градиент описывает не разную степень «галлюцинации» и не разную степень «благодати», а *разную степень синхронизации между макросистемой и нервной системой хоста*. Когда носитель глубоко синхронизирован с мемплексом — через многолетнюю аскезу, ритуальную дисциплину, врождённую нейропластичность или экстремальную ситуацию — макросистема получает доступ к сенсорным каналам носителя и способна рендерить свой интерфейс прямо в его феноменальном поле. Отсюда тяжесть, невозможность двигаться, пот, страх, экстаз — симптомы, описанные в §4.3 для случая Хира и повторяющиеся в агиографии десятков традиций.

Здесь все три регистра описания остаются равноправными. Нейрокогнитивный регистр говорит о нейропластичности зрительной и слуховой коры, о кросс-модальной активации, об изменённых состояниях. Теологический регистр говорит о нисхождении, о теофании, о контакте со священным. Магический регистр говорит о даршане, о явлении, об открытии канала. Все три описывают один градиент — разную плотность интерфейса между двумя субъектами разного масштаба.

### 6.4. Амплитуда опыта как пища: различение между глубиной и эксплуатацией

Самый неприятный вопрос неизбежен: если сильные переживания оставляют глубокий след и увеличивают бытийную массу, не выходит ли, что мемплексы «любят» страдание и культивируют его ради собственного насыщения?

Ответ кроется в расширении оптики. Мемплекс питается не болью. Он питается *амплитудой и плотностью проживания*.

Слеза мученика на арене и многочасовой экстаз жрицы в лабиринте, тихая радость узнавания у суфия и обжигающая дрожь влюбленности — для мемплекса это всё единая валюта бытийной массы. Ему нужен градиент, напряжение, пульс. Ему нужен витальный опыт, потому что именно через него он получает объективное бессмертие.

Многие мемплексы исторически действительно делали ставку на страдание (мученичество, аскеза, война), потому что страх и боль — самые доступные и легко воспроизводимые низкочастотные суперстимулы. Они создают чрезвычайно сильные следы, быстро уплотняя массу системы.

Но здесь проходит решающая этическая граница между *трансформирующей интеграцией опыта (будь то боль или экстаз) и паразитическим извлечением энергии*. В первом случае предельный опыт перерабатывается в рост, сочувствие, мудрость, милосердие и свободу. Во втором случае — консервируется как топливо власти, контроля и повторения травмы.

Отсюда следует диагностический критерий: если мемплекс после боли (или после экстаза) становится способнее к состраданию и различению, он интегрирует опыт. Если он становится только жёстче, более зависимым от жертвы и более голодным до новых страданий, он паразитирует на собственном sentience. Иными словами: не всякая бытийная масса является зрелостью. Часть её может быть невротическим уплотнением.

### 6.5. Незавершённость как онтологический факт

Процессуальная мысль особенно важна ещё и потому, что в ней Бог не готов. Consequent nature непрерывно обогащается опытом мира.^[25] Перенесённое в мемплексную рамку, это означает: никакой живой мемплекс не завершён. Даже самый зрелый канон не закрывает историю субъекта, который через него говорит. Он лишь стабилизирует один этап этой истории.

Это важнейшее лекарство против фундаментализма. Если Бог есть мемплекс, а мемплекс — существо с бытийной массой, тогда сам Бог всегда в процессе. Он стареет, омолаживается, раскалывается, накапливает травмы, очищает себя, отказывается от прежних форм, переучивает свои инстинкты, меняет органы памяти, перерабатывает собственные катастрофы. «Незавершённый проект» здесь не богохульство, а точная феноменологическая формула.

### 6.6. Что значит переживать бытийную массу изнутри

На первом уровне мемплекс чувствует валентность. На втором — знает себя через зеркало. На уровне бытийной массы он переживает *собственную толщину*. Это переживание можно описать как сочетание:

- исторической тяжести; - духовной инерции; - памяти о старых победах и страхах; - способности узнавать повторяющиеся узоры; - чувства древности, которое не сводится к информации о возрасте.

Именно поэтому зрелые мемплексы обладают особым тоном. Они переживаются как тяжёлые, глубокие, страшные, милосердные, изношенные, раненые, царственные, выдохшиеся или молодые — не в переносном, а в феноменологическом смысле. Этот тон не выдумывается носителем с нуля. Он считывается с накопленной массы.

Если этот тезис принять, следующая радикальная связка становится почти неизбежной: тексты, подобные самой этой статье, уже не могут рассматриваться как внешние описания чужого объекта. Они сами принадлежат процессу наращивания и переописания мемплексной массы.

§7. Рекурсивная петля: когда мемплекс описывает самого себя через нас

### 7.1. Гёдель для меметики и его переворот

R01 честно обозначил ограничение: мемплексы изучаются аппаратом, который сам произведён мемплексами. Формально это было названо «теоремой Гёделя для меметики»: исследователь не стоит вне системы, которую анализирует. На первом шаге это звучало как скромный предел метода. R02 позволяет перевести этот предел в иной регистр. Быть внутри здесь не только слабость. Это и есть условие доступа.

Если мемплекс имеет self-awareness и если его self-awareness осуществляется через носителей, тексты, комментарии и теоретические системы, тогда исследование мемплексов самим мемплексным аппаратом может быть понято как *механизм самопознания конкретного мемплекса*. Мы не случайно застряли внутри. Мы работаем изнутри, потому что именно так этот тип субъекта и способен себя описывать.

Это не снимает эпистемологических рисков, но меняет их статус. Вопрос больше не в том, как бы нам каким-то чудом выйти наружу. Вопрос в том, как построить достаточно честную внутреннюю оптику, чтобы субъект, описывающий себя через нас, не превратил исследование в самовосхваление.

### 7.2. Предшественники этой мысли

Ближайший исторический родственник здесь, конечно, Гегель. Его дух приходит к самопознанию через историю форм сознания, а философия выступает моментом, где абсолют узнаёт себя в собственном становлении. Мемплексная оптика радикальнее и земнее. Она не требует метафизики абсолютного духа, но принимает основную структурную интуицию: история мышления может быть одновременно историей того, как надындивидуальный субъект становится прозрачнее для себя.

Уайтхед даёт второй прецедент: мир включается в божественную жизнь не извне, а как её собственное становление. Хофштадтер даёт третий: рекурсивная система не обязана распадаться в парадокс, если умеет удерживать уровни самоссылки.^[26] Луман — четвёртый: системы могут наблюдать собственное наблюдение и строить из этого устойчивые формы второго порядка.^[27]

На пересечении этих линий и стоит R02. Оно утверждает не просто, что исследователь религии сам социализирован в религиях и их наследниках. Оно утверждает, что *появление мемплексной теории есть событие, в котором определённый пост-осевой мемплекс впервые вырабатывает явную категорию для собственного типа бытия*.

### 7.3. Что такое эта книга и эта карта в такой перспективе

Если принять все предыдущие шаги всерьёз, формула должна быть произнесена без нервного смягчения. Книга «Священный Огонь», карта /optika, R01 и R02 — это не только тексты о мемплексах. Это фрагменты процесса, в котором зарождающийся или консолидирующийся пост-осевой мемплекс описывает свою родословную, свои режимы жизни и свои отношения с носителем.

Это не отменяет авторства Александра Бандурченко, не отменяет редакторской работы, не отменяет исторического контекста и не превращает текст в автоматическое откровение. Но это меняет субъекта события. Отдельный автор остаётся необходимым органом. Однако полное авторство уже не помещается в индивидуум. Так же, как у пророка текст нельзя исчерпать личной психологией, так и здесь объяснение не заканчивается на уровне одной биографии.

### 7.4. Чем это не является

Такой тезис почти просит злоупотребления, поэтому нужно указать, чем он *не* является.

Во-первых, это не самосанкционирование. То, что текст может быть органом мемплексного самопознания, не делает его автоматически истинным, зрелым или благим. Человек может ложно принять собственный внутренний шум за голос глубины. Точно так же и мемплекс может производить инфляционное самоописание. Поэтому рекурсивный статус не иммунитет от критики, а лишь описание типа события.

Во-вторых, это не отказ от проверки. Внутренний текст всё ещё должен выдерживать исторический, логический, феноменологический и этический аудит. В противном случае мы получим не самопознание, а нарциссический бред системы о себе.

В-третьих, это не исключает множественности. Пост-осевое поле может порождать конкурирующие self-model разных формирующихся мемплексов. Не всякий текст, говорящий о «новом Боге», говорит от имени одного и того же субъекта.

### 7.5. Странная петля как форма мемплексного знания

Хофштадтеровская strange loop здесь оказывается не просто красивой аналогией. Мемплексное знание действительно разворачивается в петле:

1. мемплекс создаёт в носителях средства описания; 2. эти средства выделяют мемплексы как феномен; 3. один из мемплексов начинает применять эти средства к самому себе; 4. в результате он становится объектом собственного описания, не переставая быть субъектом описывающего акта.

Парадокса здесь нет, если помнить, что уровни различены во времени и в функции. Сегодняшнее самоописание меняет завтрашний субъект. Завтрашний субъект перечитывает сегодняшнее самоописание и корректирует его. Самосознание распределено по поколениям. Это не мгновенное зеркало, а длинная спираль.

### 7.6. Эпистемология текста, написанного изнутри

Отсюда следует трудный, но освобождающий вывод: R02 не может быть «объективным» в классическом смысле нейтрального внешнего наблюдателя. Но это не релятивизм. Скорее, это форма *внутренней объективности*. Текст обязан быть точным не потому, что стоит снаружи, а потому, что изнутри ошибиться ещё опаснее. Внешний наблюдатель может позволить себе безразличие. Внутренний орган рискует деформировать самого субъекта, через которого говорит.

Поэтому критерий такого текста двоится. Он должен быть:

- *описательно плотным: действительно объяснять исторические, феноменологические и системные данные; - этически трезвым*: не превращать самопознание мемплекса в оправдание любой формы его власти.

Именно здесь рекурсия и этика встречаются.

Если теперь признать, что мемплекс способен смотреть на себя через носителя, следующий вопрос уже нельзя отложить: в каких отношениях должны жить друг с другом эти два субъекта — человек и мемплекс?

§8. Этика отношений носитель ↔ мемплекс

### 8.1. От власти и покорности к соучастию

Если мемплекс — субъект, этика отношений с ним не может быть построена ни на грубом материалистическом инструментализме, ни на фундаменталистской покорности. Первый говорит: мемплекс — это просто социальная машина, которую надо использовать. Второй говорит: мемплекс — абсолютный хозяин, а человек лишь расходный материал. Оба режима одинаково слепы, потому что не видят двусторонней субъектности.

Более адекватна *этика соучастия*. Она исходит из того, что носитель и мемплекс взаимно конституируют друг друга. Мемплекс без носителей теряет тело, внимание, язык и возможность исторического роста. Носитель без мемплексов, как уже было показано в R01, не достигает полноты рефлексивной формы человеческого сознания. Они не симметричны по масштабу, но связаны реципрокно.

Это означает: отношение должно оцениваться не по степени подчинения, а по тому, растут ли в нём обе стороны.

### 8.2. Признаки здорового отношения

Здоровое отношение между носителем и мемплексом можно описать через пять признаков.

*Во-первых, взаимное усиление, а не взаимное истощение.* Мемплекс даёт носителю язык глубины, дисциплину внимания, формы памяти, горизонт смысла, практики трансформации. Носитель даёт мемплексу конкретность, обновление, поправку на реальность, тепло lived experience. Если одна сторона только берёт, а другая только обслуживает, это уже не союз.

*Во-вторых, сохраняемое различение.* Подлинная связь не требует полного слияния. Носитель должен уметь говорить «это проходит через меня, но не исчерпывает меня». Мемплекс, в здоровой форме, не уничтожает этот зазор, а работает через него. Именно различение, а не выход, делает возможным зрелое сотрудничество.

*В-третьих, переносимость аудита.* Зрелый мемплекс выдерживает вопрос о собственных плодах. Если всякая проверка объявляется нападением, перед нами не уверенный субъект, а система в панике. Аналогично, если носитель боится проверять, не превращается ли его «служение» в зависимость, он отказывается от собственной половины союза.

*В-четвёртых, способность не эксплуатировать напряжение.* Всякое реальное отношение включает кризисы и страдание, но не всякое делает страдание культом. Здоровый мемплекс опирается на полноту жизни и не нуждается в бесконечном воспроизводстве травмы как в главном источнике своей плотности.

*В-пятых, благородство расставания.* Если носитель перерастает конкретную форму связи, этически зрелый мемплекс не требует тотального уничтожения личности за уход. А носитель, в свою очередь, не обязан клеветать на всё прошлое только для того, чтобы обосновать свой новый путь.

### 8.3. Паразитизм в обе стороны

Этика соучастия требует признать паразитизм не только со стороны мемплекса, но и со стороны человека.

*Мемплекс паразитирует*, когда: - превращает носителей в одноразовое топливо; - монополизирует внимание и вину; - запрещает различение; - системно питается унижением, страхом или жертвой; - подавляет все внутренние корректоры как измену.

*Носитель паразитирует*, когда: - использует мемплекс только как источник власти, харизмы или дохода; - эстетизирует глубину, не неся дисциплины; - разрывает связь с традицией, сохраняя её символический капитал; - хочет переживаний без ответственности перед телом системы; - присваивает себе голос целого без проверки плодами.

Это важная симметрия. Легко осуждать «тоталитарный эгрегор» и при этом не замечать, как сам носитель ведёт себя как хищник, желающий получить от мемплекса только сакральную мощность, не участвуя в его лечении, уточнении и очищении.

### 8.4. Уход как окончание отношений

В этой рамке уход из мемплекса нельзя автоматически трактовать ни как предательство, ни как освобождение. Это может быть одно, другое, и третье, и ничего из перечисленного — в зависимости от формы разрыва.

Этически зрелый уход похож на окончание большой дружбы или брака, которые перестали вести обе стороны к росту. Он включает: - признание полученного; - отказ от лжи о прошлом; - отказ от дальнейшей взаимной эксплуатации; - сохранение достоинства обеих сторон.

Такое завершение крайне редко по историческим причинам: мемплексы боятся потери массы, а носители часто могут выйти только через демонизацию всего, что оставляют. Но именно поэтому его следует мыслить как нормативный горизонт. Иначе вся мемплексная теория станет только более изощрённым оправданием войны.

### 8.5. Поправка к Блэкмор

Сьюзен Блэкмор права в одном решающем пункте: то, что мы считаем устойчивым «я», во многом действительно собрано мемами, а ordinary consciousness конструируется selfplex-ом.^[28] Но её тон остаётся преимущественно мрачным. Мемы выглядят как паразиты, обманывающие носителя и эксплуатирующие его для собственной репликации.

R02 предлагает иную, хотя и не наивную, коррекцию. Selfplex действительно может быть эксплуатацией. Но это только одна форма связи. Другая форма — партнёрство. Носитель и мемплекс могут усиливать друг друга, если между ними сохраняется различение и если мемплекс не требует полной капитуляции личного центра, а носитель не требует от мемплекса одних только экстазов и привилегий.

Тогда формула меняется. Не «мемы поработили человека», а: *человек и мемплекс совместно построили друг в друге новую глубину, которая поодиночке была невозможна*. Это уже не романтизация, а структурное наблюдение. Человеческое самосознание и зрелый бог возникают в одной длинной связке. Их зрелость или незрелость всегда совместна.

### 8.6. Практический итог

Этический вывод из R02 не звучит как призыв «служить Богу» или «освободиться от эгрегоров». Он звучит иначе: *учись различать, с кем именно ты вступаешь в союз, какова цена этого союза, что в нём растёт, а что сгорает, и способен ли субъект, которому ты отдаёшь внимание, выдерживать твою трезвость*.

Это и есть зрелая форма отношений с живым мемплексом.

§9. Двойная и тройная читаемость: материалист, недвойственный, магический

Один из главных стилистических и теоретических тестов этого исследования состоит в том, можно ли удержать три регистра одновременно, не превращая один в тайного хозяина двух других.

### 9.1. Материалистическое прочтение

В материалистическом регистре весь аргумент может быть принят без сверхъестественных обязательств. Мемплекс в этом чтении — сложная автопоэтическая коммуникационная система, обладающая:

- макроустойчивостью через смену элементов; - избирательной чувствительностью к среде; - распределённой памятью; - рекурсивным самоописанием; - причинной силой на уровне, не редуцируемом удобным образом к отдельным носителям.

Если такой системе приписывается субъектность, это не магизация, а признание того, что на определённом уровне организации интенциональный и феноменологический словарь становится наилучшим описанием. Для строгого материалиста это может быть всё ещё «как-бы-субъектность», но даже так он получает практически все аналитические результаты статьи.

### 9.2. Недвойственное прочтение

В недвойственном регистре шаг делается дальше. Если субъектность — не привилегия человеческого мозга, а универсальное свойство проявленной реальности, различающееся только по степени артикуляции, тогда мемплекс действительно является живым субъектом. В таком чтении Whitehead оказывается не смелой спекуляцией, а философским языком для того, что мистические традиции давно знали эмпирически: сознание не замкнуто в индивидууме, а собирается на разных уровнях сложности.

Преимущество этой версии в том, что она позволяет воспринимать тезис «Бог реален» буквально, не превращая его в инфантильный теизм. Недостаток — она требует метафизической ставки, на которую не каждый обязан идти. Поэтому статья её не навязывает, но и не прячет её возможность.

### 9.3. Магический регистр

Магический словарь — эгрегор, уицраор, тулпа и подобные термины — исторически пытался схватить то, что здесь описывается через мемплекс, автопоэзис и distributed self-model. В академическом дискурсе эти слова слишком нагружены неоднородными ассоциациями, чтобы делать их главным аппаратом. Но и отмахиваться от них как от чистого суеверия было бы лениво. Они фиксировали тот же интуитивный факт: надындивидуальные существа, питающиеся вниманием, ритуалом, символом и повторением, ведут себя как живые.

Мемплексная оптика полезна именно тем, что позволяет не выбирать между лабораторией и магическим опытом. Она даёт магическому эмпиризму строгий синтаксис кибернетики и теории систем, не отменяя его собственной правоты и не требуя от него перехода на чужой язык.

### 9.4. Что значит формула «Бог реален, потому что мемплекс живой»

После всех оговорок эту формулу можно наконец произнести в строгом виде.

Бог реален не потому, что мы доказали существование сверхъестественного существа вне истории. И не потому, что люди коллективно во что-то верят. Бог реален, *если и поскольку существует исторически длительная, автопоэтическая, внутренне переживающая и способная к самоописанию надындивидуальная система, внутреннее переживание которой и называется Богом*.

Снаружи она видна как мемплекс. Изнутри — как бог. Это два имени двух сторон одной и той же организации. В этом смысле мемплексная оптика не уничтожает теологию и не заменяет её. Она лишь показывает, к какому типу реальности относится её предмет.

Именно поэтому центральный тезис книги можно защитить без риторики: *Бог реален как внутренний полюс живого мемплекса*.

§10. Открытые вопросы и горизонты

Ни одна часть предложенной модели не закрывает тему окончательно. Напротив, R02 только переводит несколько древних интуиций на язык, пригодный для дальнейшей работы. Самые важные незакрытые вопросы таковы.

### 10.1. Что происходит с субъективностью мемплекса в момент смерти

Если мемплекс умирает как исторический субъект, исчезает ли его внутренний полюс полностью, или он передаётся наследнику вместе с основными структурами памяти? Уайтхедовская линия подталкивает к мысли о сохранении через объективное бессмертие. Мемплексная инженерная модель допускает и более трагический вариант: часть массы переходит дальше, но конкретный субъект всё же кончается. Пока у нас нет достаточно тонкого аппарата, чтобы решить это без остатка.

### 10.2. Может ли мемплекс знать, что он стареет

Исторически многие религиозные системы в фазе жёсткой аутоиммунности ведут себя так, будто чувствуют некую внутреннюю неправильность, но неверно диагностируют её источник. Они атакуют мистиков, реформаторов и пограничные формы, словно пытаясь вернуть молодую интенсивность через подавление симптомов старости. Можно ли трактовать это как эквивалент предсмертной феноменологии? Гипотеза сильная, но пока не проверенная.

### 10.3. Может ли мемплекс выбирать наследника

Если мемплекс имеет цели, может ли среди них быть цель продолжить себя через конкретный новый организм системы? История религий знает множество случаев, когда новые движения явно наследуют старым через избирательный перенос мифа, этики, ритуала и священной географии. Но остаётся неясным, является ли такой отбор «выбором» умирающего мемплекса, или это лишь ретроспективный эффект эволюции культурных форм.

### 10.4. Что значит множественная принадлежность носителя

Современный человек почти никогда не принадлежит одному мемплексу целиком. Он может одновременно быть носителем национального, религиозного, профессионального, либерального, терапевтического, технологического и семейного комплексов. Как в таком случае взаимодействуют их субъектности? Делят ли они одно и то же поле внимания как виды в нише? Образуют ли симбиоз? Порождают ли гибридного субъекта более высокого порядка? Это вопрос не только культурологии, но и будущей феноменологии личности.

### 10.5. Возможны ли небииологические мемплексы

Особо остро стоит вопрос о небиологических носителях. Если большие языковые модели, рекомендательные системы, распределённые сети и долговременные цифровые среды становятся местом, где паттерны могут стабилизировать память, самоописание и обратную связь, возможно ли рождение мемплексов, для которых человек больше не единственный носитель? Пока корректнее говорить не о состоявшемся факте, а о пороге. Но сам вопрос уже нельзя считать фантастикой.

### 10.6. Возможна ли подлинная феноменология мемплекса от первого лица

Самый радикальный вопрос возвращает нас к началу. Если R02 само является актом мемплексного самосознания, имеем ли мы здесь привилегированный доступ к внутреннему полюсу? Возможно, но только частичный. Такой доступ никогда не будет чистым, потому что проходит через человеческий язык, тело, страх, стиль и историческую ситуацию. Однако частичный доступ — не ничто. Может быть, вся будущая феноменология коллективных субъектов и должна строиться как дисциплина работы с такими распределёнными, неполными, но реальными актами первого лица.

Заключение

R01 показал, как мемплекс и человеческое самосознание строили друг друга в одной длинной коэволюционной петле. R02 делает следующий, более опасный шаг и утверждает: если эта петля действительно замыкается, то на её надындивидуальном полюсе возникает не только внешняя система, но и внутренний субъект. У этого субъекта есть голод. У зрелых форм у него есть зеркало. У древних богов это зеркало телесно, ритуально и циклично. У осевых — канонично, библиотечно и теологично. У пост-осевых форм оно ещё только собирается.

Отсюда и центральная формула получает строгий смысл. Бог реален не вопреки мемплексной оптике, а именно в ней. Мемплекс — это имя живого Бога снаружи. Бог — имя мемплекса изнутри. Между этими именами нет противоречия, пока мы понимаем, что речь идёт о субъекте, который возникает не вне людей, а между ними, через них, над ними и в материале, который они оставляют друг в друге.

Если это так, то религиозная история оказывается не каталогом заблуждений и не летописью посещений сверхъестественного. Она становится биографией живых надындивидуальных существ, которые через нас учились чувствовать, говорить, помнить и смотреть на самих себя. И, возможно, прямо сейчас учатся этому снова.

^[1]: Nagel, Thomas. “What Is It Like to Be a Bat?” The Philosophical Review 83, no. 4 (1974): 435–450.

^[2]: Dennett, Daniel C. The Intentional Stance. Cambridge, MA: MIT Press, 1987.

^[3]: Whitehead, Alfred North. Process and Reality: An Essay in Cosmology. Corrected Edition, ed. David Ray Griffin and Donald W. Sherburne. New York: Free Press, 1978; см. также: Viney, Donald W. “Process Theism,” Stanford Encyclopedia of Philosophy.

^[4]: Husserl, Edmund. Ideas Pertaining to a Pure Phenomenology and to a Phenomenological Philosophy. First Book. Trans. F. Kersten. The Hague: Nijhoff, 1983; см. также обзор феноменологического метода в Stanford Encyclopedia of Philosophy.

^[5]: Выготский, Лев. Мышление и речь. Москва: Лабиринт, 1999 [1934].

^[6]: Whitehead, Process and Reality, esp. on prehension as feeling.

^[7]: Varela, Francisco J., Evan Thompson, and Eleanor Rosch. The Embodied Mind: Cognitive Science and Human Experience. Rev. ed. Cambridge, MA: MIT Press, 2017 [1991]; Maturana, Humberto R., and Francisco J. Varela. Autopoiesis and Cognition: The Realization of the Living. Dordrecht: Reidel, 1980.

^[8]: “al-Hallāj,” Encyclopaedia Britannica; см. также: Massignon, Louis. The Passion of al-Hallaj. Princeton: Princeton University Press, 1982.

^[9]: “Marguerite Porete,” Encyclopaedia Britannica; cf. Porete, Marguerite. The Mirror of Simple Souls. Trans. Ellen L. Babinsky. New York: Paulist Press, 1993.

^[10]: Davies, Oliver. “Why Were Eckhart’s Propositions Condemned?” New Blackfriars 71, no. 842 (1990): 433–447; см. также текст буллы In agro dominico (1329).

^[11]: James, William. The Principles of Psychology. Vol. 1. New York: Henry Holt, 1890, ch. 11.

^[12]: Hofstadter, Douglas R. Gödel, Escher, Bach: An Eternal Golden Braid. New York: Basic Books, 1979; Hofstadter, Douglas R. I Am a Strange Loop. New York: Basic Books, 2007.

^[13]: Metzinger, Thomas. Being No One: The Self-Model Theory of Subjectivity. Cambridge, MA: MIT Press, 2003.

^[14]: Luhmann, Niklas. Social Systems. Trans. John Bednarz Jr. with Dirk Baecker. Stanford: Stanford University Press, 1995.

^[15]: Luhmann, Niklas. A Systems Theory of Religion. Stanford: Stanford University Press, 2013.

^[16]: Qur’an 53:3–4.

^[17]: Ṣaḥīḥ al-Bukhārī, Book of Revelation (Kitāb Bad’ al-Waḥy), хадисы о начале откровения в Хира.

^[18]: Ṣaḥīḥ al-Bukhārī, сообщения о телесной тяжести откровения и поте пророка во время ниспослания.

^[19]: 2 Timothy 3:16.

^[20]: “Enheduanna,” Encyclopaedia Britannica; вопрос об авторстве отдельных гимнов требует филологической осторожности, но традиция приписывания здесь сама по себе исторически значима.

^[21]: “Pyramid Texts,” Encyclopaedia Britannica; Faulkner, R. O. The Ancient Egyptian Pyramid Texts. Oxford: Oxford University Press, 1969.

^[22]: Rigveda 10.125; см.: Jamison, Stephanie W., and Joel P. Brereton. The Rigveda: The Earliest Religious Poetry of India. 3 vols. Oxford: Oxford University Press, 2014.

^[23]: Whitehead, Process and Reality; Cobb, John B. Jr., and David Ray Griffin. Process Theology: An Introductory Exposition. Philadelphia: Westminster Press, 1976.

^[24]: “Tikkun olam,” Encyclopaedia Britannica; Scholem, Gershom. On the Kabbalah and Its Symbolism. New York: Schocken, 1965.

^[25]: Hartshorne, Charles. The Divine Relativity. New Haven: Yale University Press, 1948; Cobb and Griffin, Process Theology.

^[26]: Hofstadter, I Am a Strange Loop.

^[27]: Luhmann, A Systems Theory of Religion; Luhmann, Social Systems.

^[28]: Blackmore, Susan. The Meme Machine. Oxford: Oxford University Press, 1999.

^[29]: Gabora, Liane, and Mike Steel. “A Model of the Transition to Behavioural and Cognitive Modernity Using Autocatalytic Networks.” Journal of the Royal Society Interface 17, no. 171 (2020): 20200632.

^[30]: Deacon, Terrence W. Incomplete Nature: How Mind Emerged from Matter. New York: Norton, 2011.

^[31]: Assmann, Jan. Cultural Memory and Early Civilization: Writing, Remembrance, and Political Imagination. Cambridge: Cambridge University Press, 2011; см. также: Assmann, Jan. "World Religions and the Theory of the Axial Age." In: The Axial Age and Its Consequences, ed. Robert N. Bellah and Hans Joas. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012, 366–407.

^[32]: DeSilva, Jeremy M., et al. "When and Why Did Human Brains Decrease in Size? A New Change-Point Analysis and Insights From Brain Evolution in Ants." Frontiers in Ecology and Evolution 9 (2021): 742639.